В.Груздев. Тексты:

О, Петербург, Петербург!

Где роскошь фасадов, соперничающих картинностью с театральными декорациями, предназначена для того, чтобы скрыть зияющую Пустоту - переход в иные миры, доступные лишь взгляду провидцев.

Петербург, само возвращенное звучное имя которого кажется ненастоящим, как полковничий казачий чин, присвоенный начальником машинно-тракторной станции.

Где, вместо "окна в Европу", остался дверной глазок, сквозь который стольная Москва взирает царственным оком на убогую провинцию, не рискуя задохнуться от пыли и чесночно-перегарного духа.

Москва!

Где призрак Иоанна Грозного никак не может обрести покоя, потревоженный в который раз чревовещателями и столовращателями из секретных ведомств, дабы собрать Русь, насадив ее на вертикаль власти.

Где уставший от назойливых мух сторож охвачен послеобеденной, беспокойной дремой. Ноги его все время порываются от кого-то бежать, а пальцы сами растопыриваются веером. Один глаз, кажущийся стеклянным, не закрываясь и не мигая, следит за происходящим. Другой, прикрытый тяжелым, как у Вия, веком, видит один и тот же навязчиво повторяющийся сон. А в нем: воскресший старец Филофей, опохмелившись с утра, изрекает сногсшибательную национальную идею. И там что-то о "падоша", и о "не быти", и, главное, уверенное и вселяющее надежду, как заклинание психотерапевта, "стоит".

Тем временем разжалованный, эксстоличный Петербург, сотканный из галлюциногенных болотных испарений, силится возродить свой миф: о культурной столице, более всего напоминая при этом пациента областной психушки, возомнившего себя Бонапартом.

О, Петербург, одержимый манией величия.

Где художники, составляющие большую часть населения, превратились, проснувшись однажды утром, из "больше, чем художников" в "меньше, чем садовников", отразив всю новейшую историю России.

Где время впору отсчитывать в разные стороны от какой-то неопределенной пока нулевой точки, положившей начало новой эпохе. Все то, что было "до", отсчитывается со знаком "минус", как доисторическая эра. То, что "после" - сегодняшний, "еще лишенный вечера, день".

Град Петров, за десять лет до точки нового отсчета времени еще носивший имя симбирского монстра.

Где художники делились на два различных вида, не имевших между собой ничего общего и никак не соприкасавшихся друг с другом, не считая взаимных плевков через забор.

Где один из видов составляли официально дозволенные, разнокалиберные члены околотворческих Союзов, прошедшие сквозь воспитательное горнило Академии. И внешностью, и повадками они напоминали кастрированных домашних котов, раздутых от дармовой, хозяйской пищи и от сознания собственной важности. Академия художеств ковала творцов социалистического реализма - государственного салонного искусства, воплотившего эстетический идеал партийных функционеров: имперский китч, под которым, по М. Кундере, подразумевается "состояние абсолютного согласия с бытием".

Где второй вид художников, носивших многозначительное название "авангардисты", объединял представителей самых различных пород, добывавших себе пропитание на мусорных свалках социализма. Они отличались искренней любовью к искусству, о котором, зачастую, знали только понаслышке, свободолюбием и обостренным чутьем на фальшь, что выражалось в идиосинкразии на идеологию и соцреализм.

Ленинград.

Где народная любовь к отщепенцам-нонконформистам привлекала к ним пристальное внимание спецслужб, что породило из дворняг и служебных сук помесную породу, отличающуюся хитростью и необычайной живучестью.

Питерград, всякий раз менявший имя, выходя замуж за новую власть.

Где проснувшийся интерес к радикальному искусству всегда был чутким барометром скорых социальных потрясений.

Где необъяснимое беспокойство охватывало обитателей нор, которые, почувствовав дрожь земли, выбирались на поверхность и, нелепо размахивая руками и подпрыгивая на месте, пытались взлететь в порывах ветра.

Где почившие в бозе буревестники октябрьского переворота были романтичны, суровы и усаты, поэтому, наверное, впоследствии пролилось много крови.

Где нынешние предвестники перестройки при всем своем многообразии отличались от остальных представителей породы лишь вызывающей, яркой окраской, выполненной с помощью боди арта, которая хотя и выделяла их на окружающем сером фоне, но не внушала страха и уважения. Поэтому перестройка прошла бескровно, больше похожая на инсценировку и фарс, что не умаляет серьезности ее последствий.

Что же стало с травоядными реалистами-конформистами и всеядными авангардистами-нонконформистами, когда время, отразившись от нулевой точки, повело новый отсчет?

И вновь Петербург!

Где наступивший нечаянно на что-то рынок, как бы ненароком обогатил немногих "приближенных" чиновников от искусства, выгнав остальных на панель.

Где художники заняли промежуточное положение между картинно убогими нищими и навязчивыми распространителями фальшивой косметики.

Где гордые выпускники Академии художеств - труженики "газона" - расположились вдоль Невского проспекта рядом со стендами с армейской атрибутикой, матрешками и многократно тиражируемыми картинками, рассчитанными на непритязательных иностранных туристов.

Где наиболее успешные, "салонные" художники вписывают фотографические лики богатых клиентов в классические, живописные сюжеты, что призвано облагородить в глазах потомков основателей рода, выбившихся в люди в пору первоначального присвоения капитала. Живы славные традиции реалистической школы русской живописи!

Где кондовый соцреализм, став историей, обрел этнографическую, а следом за ней и рыночную стоимость, выраженную в денежном эквиваленте. Призрак Третьего Рима ушел в небытие следом за черепами Третьего Рейха, и соцреализм занял свое место в паноптикуме мировой культуры в одном ряду с тоталитарным искусством. И так же, как разграбление церквей в свое время активно способствовало появлению икон на артрынке, так и заказанные и оплаченные государством картины из приватизированных Домов культуры и клубов превратились в дармовой товар для новоиспеченных предпринимателей.

Где привлеченные трупным запахом гиены-перекупщики обирают за бесценок родственников умерших полунищих художников, чтобы продать их картины втридорога через галереи малосведущим, но патриотично настроенным покупателям.

О, Петербург!

Где бывшие когда-то официальными художники фанатично отстаивают оставшиеся от социализма льготы вместе с пенсионерами, борющимися за дешевые лекарства.

Где после многочисленных перестроений и толкотни чиновники с нескрываемым удовольствием построились по ранжиру заново. И вот, невнятные пейзажи родного края в коридорах Смольного и гладкие, все на одно лицо, парадные портреты сановных граждан в присутственных местах выдают происхождение нынешних носителей власти лучше, чем их многократно переписанные автобиографии. Согласие с бытием - залог хорошего вкуса.

Санкт-Петербург, официальный и холодный.

Где недавние вестники долгожданных перемен художники-нонконформисты никак не могут забыть внимания, когда-то проявленного к ним богатыми иностранцами и западными галереями. Любопытство к бледным выходцам из-за железного занавеса и благодарность за разрушение берлинской стены самонадеянно принималось авангардистами за интерес к их доморощенному творчеству.

Где бывшие триумфаторы, у которых давно уже никто ничего не покупал и не купит в обозримом будущем, остаются навсегда в прошлом, пополняя ряды "непризнанных гениев" и тупея от безнадежности, обиды и алкоголя.

Где искренность и честность оказались самым невостребованным товаром, а долгожданная свобода творчества и рынок равных возможностей обернулись всеобщим безразличием и осознанием собственной ненужности.

Где, отсчитав на этот раз "тысячелетнее царство" от даты крещения Руси, нужно было либо жить во лжи, смирившись с властью антихриста, либо опять строить староверские срубы без крыш.

Петербург, стремящийся стать развязным шоуменом.

Где остатки интеллигентности проступают разве что сквозь опухшую рожу бомжа, а успех приходит к изворотливым и крикливым.

Где ни то диссиденты, ни то фарцовщики, успевшие пожить на пособие заграницей, торгуя поношенными шмотками, потянулись обратно в Россию, безошибочно чуя здесь неограниченные возможности для приложения своих талантов. Рассказы о преследованиях Кэй Джи Би служили лучшей рекомендацией в глазах оказавшихся у власти ряженых демократов и позволяли возглавить какой-нибудь Фонд, свободный от искусства, а то и, проявив неотразимое обаяние, водрузить ноги на стол в номенклатурном кабинете крупного государственного музея.

Где перелетные водоплавающие, удачно названные "бакланами" (Бивис и Батхед), проявляют удивительную непотопляемость, единственно возможное объяснение которой состоит в тайном сотрудничестве вечно гонимых с вездесущими органами, осуществлявшими гонения.

Где штатные, музейные искусствоведы современного искусства умело используют свою подпись, как скатерть-самобранку. При этом их художественные вкусы зачастую определяются их гастрономическими предпочтениями. Любовь к деньгам и к острой кавказской пище заставляют на время забыть о гастрите и о врожденной осторожности.

Где для того, чтобы стать великим академиком, достаточно провозгласить себя таковым, приняв для счета во вновь организованную домашнюю академию родственников и друзей. Повальное увлечение придуманными высокими званиями и степенями появилось в романтическую пору финансовых пирамид и приватизации общественной собственности, разыгранной в "очко" "красными" директорами и "черными" криминальными авторитетами.

Где, если называть вещи своими именами (что позволила себе честный искусствовед в брошюре, изданной тиражом 200 экземпляров), то культовый петербургский художник, создатель еще одной самодельной академии, едва ли не символ постперестроечной культуры становится банальным "лохотронщиком". В зависимости от требований момента можно имитировать все: авангардизм и классицизм, ситцевую простоту и имперскую помпезность, гомосексуализм и православие. А "включенные в долю" искусствоведы, наподобие подсадных игроков, создают ощущение достоверности у легковерного зрителя.

Где к категории иллюзионистов и имитаторов можно отнести и всевозможных юродствующих и митьковствующих, выполняющих хорошо оплаченный заказ на создание образа придурковатого и вечно пьяного русского, который "никого не хочет обидеть".

Где художники-концептуалисты незамысловато фиглярствуют, сумев, наконец, воплотить в жизнь большевистский лозунг о том, что "искусство принадлежит народу".

Где доступное всем желающим деланье карьеры на территории искусства полностью подменяет само искусство.

Где образ художника-авангардиста становится притягательным для грезящих о славе бывших комсомольских вожаков, живущих на ренту с капиталов, сколоченных в смутные годы перестройки и для неудовлетворенных жен вполне удовлетворенных и обеспеченных мужей. Этих творцов собственных биографий, удачно сочетающих наивность и цинизм, легко узнать по восторженному щебетанию о чистом, некоммерческом искусстве, о космических энергиях и о духовности.

Где в странном квадратном гнезде, напоминающем сначала масонскую ложу, а потом богадельню, собираются желтоклювые и тонконогие птенцы с топорщащимися перьями.

"Где завысокая жирафа стоит и смотрит" одним глазом на опостылевшую Академию, а другим - на вожделенный Нью-Йорк.

Где издатель альбомов по авангардному искусству, с обликом проворовавшегося бухгалтера, распределяет среди нужных людей щедрые вложения из-за границы, занимаясь продвижением своих соплеменников. Из всего искусства его самого по-настоящему интересуют только глиняные свистульки, что сразу заставляет вспомнить доктора Фрейда.

Где унылых и скучных художников продвигают титаническими усилиями их крикливые и хваткие жены, похожие то ли на биржевых брокеров, то ли на привокзальных цыганок.

Где предназначенные для иностранцев художественные салоны, плотно забитые картинами на все вкусы, сувенирами и инсталляциями из банок икры, стерегут от случайных и нерешительных соотечественников дрессированные охранники с пустыми, но цепкими глазами.

Где скучающие жены квадратных бизнесменов из бывших партработников открывают свои будуарные галереи актуального искусства, желая приобщиться к светской жизни. Их привлекает богема, живописуемая в дамских романах, атмосфера тайных страстей с пикантным привкусом порока. Хотя в актуальном искусстве страстей и порока не больше, чем в размазанном по лицу красотки из порнографического журнала обезжиренном кефире.

Где бронзовые фотографы и городовые, зайчики, кошечки и птички, заполнившие улицы стараниями городских властей, всем своим видом подобострастно показывают вздыбившейся гигантскими монстрами Москве, что "мы люди маленькие" и своим растительным существованием вполне довольные.

Петербург, окруженный соляными столпами тех, кто хотел уйти, но не смог не обернуться.

Где неучтенные официальной статистикой и потому незамеченные Богом праведные разделяют общую судьбу с "единодушно одобрявшими".

Где патриотизм нашел надежное прибежище в сплоченных рядах футбольных фанатов.

Где долг былого величия лег непосильным бременем на сутулые плечи выродившихся потомков.